… Осенью 1847 года Англия упивалась только одной книгой – «Джен Эйр», и все вокруг гадали, кто же этот таинственный автор, подписавшийся странным псевдонимом – Каррер Белл. Загадка усугубилась тем, что вскоре вышли еще два романа – «Грозовой перевал» Эллиса Белла и «Агнесс Грей» Эктона Белла. Все, конечно же, сразу решили, что это мистификация и автор у книг на самом деле один. Проницательные критики предполагали, что это мужчина, притом холостяк и наверняка из хорошего общества.
В один прекрасный день в Лондонском издательстве «Смит и Элдер», выпустившем роман, раздался стук в дверь. Издатель, мистер Смит, и его помощник Уильямс обнаружили в дверях двух странного вида растерянных молодых женщин чрезвычайно маленького роста в нелепых старомодных шляпках. Старшая дама стала поспешно рыться в широких складках своего темного груботканого платья, затем вытащила и молча протянула Смиту какое-то письмо. Оказалось, что оно написано самим мистером Смитом и адресовано Керреру Беллу, автору «Джен Эйр».
— Откуда оно у вас? – с недоумением спросил Смит, вглядываясь в лицо незнакомки. Она была решительно дурна собой – лицо красноватого оттенка, рот велик, лоб слишком широкий и несколько нависший, зато карие глаза красивы – мягкие и ласковые, как у лани. Такой он вспоминал её потом. Дама смущенно ответила, что она и есть Керрер Белл, то есть на самом деле Шарлотта Бронте, автор «Джен Эйр». А вот это – она указала на свою спутницу – её сестра Энн – Эктон Белл, а дома осталась ещё сестра Эмили…
Отцом сестер Бронте был Патрик Бронте (Patrick Brontë), самый старший из десяти детей Хью и Элеонор Бранти. Следуя зову амбиций, покинув родные края, он сменил свою настоящую фамилию «Brunty» на более звучную — «Brontë». Патрик родился в Ирландии. Изначально он поменял несколько занятий — он был кузнецом, драпировщиком, ткачом, и лишь позже стал учителем. Впоследствии изучил богословие и стал англиканским священником. Вскоре женился на Марии Брэнуэлл.
Получив маленький приход на севере Англии Патрик Бронте с женой Марией и своими двумя детьми, Марией и Элизабет, переехали в новый пасторат в Торнтоне (деревня в Западном Йоркшире) 15 мая 1815 года, где родилось еще четверо детей — Шарлотта, Патрик Брэнуэлл, Эмили Джейн и Энн. Там они оставались до 1820 года, позже переехав в Хауорт.
Когда преподобный пастор Патрик Бронте получил в качестве приложения к своему первому приходу стоящий на отшибе сумрачный двухэтажный дом, напоминающий саркофаг с окнами, выходящими на небольшое кладбище, соседи предупредили его, что этот дом в округе считается проклятым и его называют «дом – убийца». На что пастор ответил « На все воля Божья!» и перевез туда своё семейство.
Но стоило им переехать, как действительно несчастья не заставили себя ждать. В конце января 1821 года, Мария Бронте заболела раком, и с каждым днем все больше угасала. Друг семьи Кэтрин Уинкорт вспоминала: «Хорошенькой, юной барышней привез жену из Пензеса Корнуэллского графства викарий – ирландец. Она родила ему, один за одним, шестерых детей, вследствие чего, равно как и из-за климата и из-за странностей полубезумца, избранного ею в мужья, скончалась на исходе девятого года супружества. Женщина, ухаживавшая за ней, когда она уже была прикована к постели, рассказывала, что миссис Бронте все время плакала и повторяла: «Господи! Бедные мои дети!».
Чета Бронте переехала в Хауорт только в апреле, и ни родственников, ни хороших друзей, которых можно было бы позвать на помощь к воспитанию шестерых детей, у них здесь не оказалось. Сестра Марии, Элизабет Бренуэлл, незамужняя женщина, уже как-то жила у них в течение года с 1815 по 1816, помогая семье с рождением Шарлотты и при переезде в Торнтон. Когда Элизабет Бренуэлл попросили приехать во второй раз в Хауорт, она согласилась, думая, что это продлится не долго. Однако, прибыв туда летом 1821 года, она осталась там еще на 21 год, вплоть до самой своей смерти.
Мистер Бронте, несмотря на то, что был очень добрым и отзывчивым человеком, имел свои странности. Обычно он изливал свой гнев не на людей, а на неодушевленные предметы. Однажды, в ходе осложнений родов у жены он так разволновался, что схватил пилу и распилил все стулья в спальне, не обращая ни малейшего внимания на слезы и протесты Марии. В другой раз, осердясь, завязал узлом каминный коврик, сунул в очаг на решетку и сидел среди удушливого дыма, изгнавшего из комнаты всех домашних, пока всё не сгорело. После смерти жены мистер Бронте не обедал вместе со своими детьми, из дома выехал лишь однажды, чтобы прооперировать катаракту.
Дети подрастали, но девочек он не учил ничему, писать и читать они научились у служанки. Несмотря на то, что отец сам был образованным человеком, он был свято уверен, что место женщины в семье и на кухне.
Трудно вообразить более замкнутое и одинокое детство, чем то, которое выпало юным Бронте. До ближайших убогих ферм надо было идти пешком не менее получаса по крутым пустынным холмам. Промышленная революция разорила традиционное в этих краях ручное надомное ткачество, и большинство соседей Бронте пребывали в крайней бедности. Из Хоурта до ближайшего городка было около пяти миль. Поэтому общаться было решительно не с кем, и дети Бронте были предоставлены исключительно самим себе. К этому времени их отец Патрик уже стал издаваемым автором стихотворений и беллетристики, поэтому его дети с детства были окружены множеством книг, которыми были заставлены полки их дома.
В 1823 году старшая дочь Мария и вторая, Элизабет, были отправлены в модную школу для девочек в Уэйкфилде. Плата за проживание и обучение была велика, а одного жалованья мистера Бронте не хватало на всех дочерей. В том же году была открыта школа «Clergy Daughter» в деревне Кован-Бридж в нескольких милях от Хауорта, где оплата за обучение была куда ниже. Там готовили гувернанток. Туда и перевели Марию и Элизабет. Шарлотта присоединилась к ним шесть недель спустя, а Эмили приехала осенью. Порядки в школе были суровыми, в ней практиковалось публичное битье и ношение таблички с надписью «неряха». Пища зачастую была несвежая и зараженная, и однажды это привело к вспышке эпидемии тифа. В феврале 1825 года у Марии диагностировали туберкулез и вернули домой. В течение полугода одна девочка умерла в школе, многие в болезненном состоянии были отправлены к родителям, многие умерли следом. Вскоре заболела и Элизабет, после чего отец забрал всех дочерей домой.
Мария и Элизабет вскоре после этой поездки умерли. Марии было всего 11 лет, а Элизабет – 10. Единственная вещь, оставшаяся в память об Элизабет, это ее законченная вышивка, которая находится в Музее Бронте в Хауорте.
Нужно сказать, что во времена семьи Бронте, Хоуорт был густонаселенным, причем ни системы канализации, ни водоснабжения тогда не существовало, что положительно влияло на высокую смертность.
В течение десяти лет — начиная с 1840 года по 1850, на церковных кладбищах было похоронено 1344 человека. Средняя длительность жизни тогда составляла 25 лет; 41 % детей не доживали до своего шестого дня рождения.
Потеря сестер сильно повлияла на Шарлотту. Ловудская школа в ее романе «Джейн Эйр» — отражение того, что ей и ее сестрам пришлось испытать в «Clergy Daughters». Шарлотта сделала свою сестру Марию незабвенной — она увековечила ее стоическую и верующую душу в характере Хелен Бёрнс.
Покормив кур, гусей и свиней, перегладив бельё, перечистив столовое серебро, чисто выметя все комнаты, закончив дневную норму вышивания, четверо одиноких детей жались вечером от холода вокруг деревянного стола в полной темноте. Отец читал наверху; на столе, правда, стоял огарок свечи, но зажигать его было строго-настрого запрещено, равно как и топить на ночь глядя камин – ведь надо экономить, семейство пастора и так едва сводило концы с концами. В доме была большая бедность, Шарлотта как-то попросила у отца немного денег на личные расходы, на что он ответил, что женщинам деньги ни к чему.
Трудолюбивой Шарлотте в конце концов удалось уговорить отца отдать её в частный пансион в Роу-Хед, в школу мисс Вулер, где она приобрела немного школьной премудрости. Именно в «Roe Head» она завела двух верных друзей — Эллен Насси и Мэри Тейлор, переписка с Эллен занимает наибольшее место в её эпистолярном наследии.
В девятнадцать лет Шарлотта поместила объявление, что ищет место учительницы, и пошла работать в ту же школу, где училась, к мисс Вулер. С нею поехала и Эмили, но скоро в полном смысле слова занемогла от тоски по дому, и вскоре возвратилась к своим милым сердцу пустошам.
До тех пор, пока Шарлотта на начала хворать, жилось ей у мисс Вулер очень счастливо. Она любила всей душой и почитала свою бывшую наставницу, для которой тепер стала помощницей и другом. Конечно, повседневные обязанности порой бували скучноваты и однообразны, но оставался ещё вечер, корда они с мисс Вулер могли пару часов спокойно посидеть, поговорить, понимая друг друга. Шарлотта выполняла многочисленные обязанности за мизерную плату, но она была полна решимости трудиться, чтобы хоть что-то заработать и отложить немного впрок.
Со временем школа мисс Вулер переехала из Роу-Хеда, прелестной, открытой ветру местности, в Дьюсбери-Мур, который стоял в низине и воздух там был недостаточно чистым. Шарлотта была очень обеспокоена переменой климата. Известие о том, что Эмили пошла работать в школу в Галифаксе, где обучалось сорок учениц, тоже прибавило ей тривоги. Шарлотта писала: «Каторжный труд с шести утра до одиннадцати вечера с одним тридцатиминутным перерывом в день. Настоящее рабство. Боюсь, ей этого не выдержать».
Впоследствии Шарлотта сменила два места работы — в течение трёх месяцев (в 1839 г.) она жила в семье Сидвик в Стоунгейпе, в местности Лозердейл. Затем полгода она провела с семьёй Уайт в особняке «Upperwood House» в местечке Родон. Её взяли гувернанткой в приличное солидное семейство, в котором будущий автор «Джен Эйр» готова была терпеть любые обиды, унижения и всяческие издевательства избалованного хозяйского сынка, только бы не возвращаться к родному очагу.
Однако решимости Шарлотты вдруг резко воспрепятствовало пошатнувшееся здоровье: её стал мучить изнурительный кашель, и первое время девушка начала бегать кашлять в чулан, чтобы только не подумали, что у неё начинается чахотка. Потом последовали приступы безпричинного головокружения: стоило Шарлотте выйти с детьми гулять, как ей становилось дурно и срочно требовалась опора. В добавок начались приступы болезненной тревоги, появилась раздражительность, которая её саму очень пугала. В конце концов Шарлотте стало так плохо, что пришлось отказаться от места. Удивительно, но как только Шарлотта вернулась в их сырой, темный, с низкими потолками дом, как на следующий же день… проснулась абсолютно здоровой. К тому времени в доме кое-что изменилось: тепер тут оставались только отец, тетка и бледнолицая, худая, с лихорадочно горевшими глазами Эмили. Анна тоже подалась в гувернантки, а брат Бренуэлл уехал в Халифакс учиться живописи, которую считал своим призванием.
Собираясь на рождественские каникулы в родном доме, сестры делились друг с другом подробностями своей жизни, обсуждали виды на работу и зароботок. Девушки знали, что отцу почти нечего оставить им в наследство.
По заведенному в доме обучаю девушки ежевечерне шили. Около восьми они завершали домашнюю работу, откладывали пяльца, иголки и принимались кружить вокруг большого стола, порою погасив свечи из экономии, так что фигуры их то таяли во тьме, то проступали в отблесках камина. В этот час они поверяли друг другу минувшие заботы и тревоги, обдумывали предстоящее, делились планами на будуще. Позднее, став писательницами, они обсуждали вечерами сюжеты своих сочинений.
А еще позже, верная усвоенной привычке, Шарлотта, последняя из выживших сестер, бродила в сумерках по опустевшим комнатам и скорбно вспоминала дни, которым не вернутся.
Шарлотта, всю жизнь мечтавшая жить подальше от родного дома, потом писала, что Эмили была единственной из всех детей, кто не стремился расстаться со своими любимыми вересковыми пустошами, как будто у неё была тайна, которая привязывала её к этому месту. В своим дневнике, написанням незадолго до смерти, Шарлотта описала странный эпизод, связанный с сестрой. Однажды она проснулась среди ночи и вышла из своей комнаты, чтобы спуститься попить. Вдруг сверху, с чердака, до неё донесся приглушенный, но явственный шепот. Столько печали и отчаяния было в этих горестно срывающихся звуках, словно речь шла о трагической разлуке. Перепуганная и одновременно заинтересованная Шарлотта на цыпочках поднялась по дубовой лестнице наверх и услышала голос, принадлежавший Эмили. Шарлотта разобрала едва слышные слова: «Когда ты снова придешь? Нет-нет, я же дала слово – я никуда не уйду от тебя, не бойся…» Ответ, который вся обратившаяся в слух Шарлотта так надеялась расслышать, потонул в яростном порве ветра. В боковое окно глядел мертвенный глаз полной луны. Шарлотта задрожала от ужаса и спустилась вниз, безшумно скользнув в свою комнату. Наутро она решила, что всё это ей просто приснилось.
Возможно, этот страх впоследствии помешал Шарлотте принять предложение ирландского кюре Джеймса Брайса. Ведь стань она его женой, они так бы и остались жить в этих стенах: Брайс претендовал на должность помощника её отца. А Шарлотта еще больше уверилась, что ей надо спасаться самой и спасать Эмили, которой угрожало, по её опасениям, неминуемое помешательство.
Она даже оправилась с сестрой в Брюссель, и это стало единственной за всю жизнь вылазкой Эмили из дома. Решив спасаться вместе с Эмили из проклятого Хоуорта, старшая сестра правдами и неправдами упросила тетку Брэнуэлл дать им денег на обучение французскому языку и литературе в частном пансионе мсье и мадам Эгер в Брюсселе. «Тогда мы сможем сами зарабатывать себе на жизнь уроками!» — приводила она свой самый неотразимый аргумент: бельгийские школы были значительно дешевле парижских. В день отъезда Эмили пропала, и её, спрятавшуюся среди удаленных холмов вересковой пустоши, нашли только с помощью собак.
— Я не хочу никуда ехать, оставь меня в покое! – кричала она сестре, и её зеленые глаза сверкали какой-то непривычной яростной решимостью. —
Ничего хорошого из этой поездки не выйдет, вот увидишь! – уже в повозке заявила она расстроенной её поведением Шарлотте и весь оставшийся путь замкнулась в себе, как пленник, котрого скрутили, и который решил, что ему нет больше смысла сопротивляться.
Итак, в 1842 году Шарлотта и Эмили прибыли в Брюссель, надеясь там овладеть французским. Чтобы не платить в пансионе за обучение, они сами взялись преподавать английский язык. Константин Эгер, муж начальницы пансиона, образованный человек и знаток литературы, отвечавший в нем за обучение, высоко оценил первые французские сочинения, написанные англичанками. Он отметил их одаренность и предсказал, что они станут писательницами.
На одном из рисунков, сделанных Эмили Бронте (а в семье все дети хорошо рисовали) изображена Шарлотта и её брюссельський учитель словесности Константин Эгер – средних лет темноволосый человек с бородкой, со взглядом серьёзным и глубоким, в котором, однако, угадывалось какое-то озорство. А рядом Шарлотта, так смотрящая на учителя, что сразу ясно – она влюблена. Про него говорили, что он стал прототипом мистера Рочестера. Никакими молитвами, покаянием и исповедью она не могла приказать своему сердцу перестать любить женатого мужчину с пятью детьми.
…Константин Эгер весьма скоро заметил влюбленность 26-летней англичанки. Однажды осенним днем, готовя в саду пансиона очередное домашнее задание, Шарлотта заметила в своей тетрадке после комментария к её сочинению приписку карандашом: мсье Эгер приглашал ученицу в выходные посетить вместе с ним его друзей – «больших знатоков литературы». Прочитав это, Шарлотта покраснела и стала оглядываться по сторонам, словно её застали за чем-то постыдным. Потом, бросившись в пустую спальню, где вместе с ней жили ещё десять девушек, она уткнулась лицом в подушку и прийнялась счастливо рыдать.
Однако злой рок снова подставил ей подножку: на следующий день пришло известие, что скончалась тетушка Брэнуэлл… Что это означало? А то, что нужно немедленно упаковывать вещи, говорить «прощай» своей первой и единственной любви и спешить в далекий серый Хоуорт, где отец остался теперь в полном одиночестве. В холодный каменный саркофаг, от которого никак невозможно уехать. Когда родной дом показался из-за поворота, Шарлотта расплакалась.
Но история с Эгером не этом не кончилась. Оставив Эмили ухаживать за отцом, Шарлотта поспешила обратно в Брюссель – и, как оказалось, только для того, чтобы снова вскоре быть изгнанной. По выходным Шарлотта имела обыкновение завтракать в доме Эгеров. Однажды, когда Бронте вошла в их ухоженную, чистенькую гостиную, обычно сдержанная и ровная мадам Эгер вдруг потянула носом воздух, и, брезгливо поморщившись, произнесла в присутствии мужа:
— Мадемуазель Бронте, я уже не в первый раз замечаю, что от вас дурно пахнет. Может быть, там, откуда вы родом, не принято ежедневно мыться?
Растерянно переведя взгляд на мсье Эгера в поисках защиты, Шарлотта заметила, что он тоже невольно потянул носом воздух.
…Её отъезд из Брюсселя напоминал побег – она спешила так, словно за ней гнался целый отряд полицейских. Она была уверена, что мадам Эгер учуяла тот едкий, заплесневелый запах их Хоуортского дома, который, как казалось самой Шарлотте, она повсюду носила за собой, словно проклятие, и от которого не могло избавить никакое мыло. Скорее всего, дело было не в запахе, а попросту в том, что мадам Эгер заметила нежные взгляды мужа в сторону английской ученицы.
В Хоуортском доме-музее до сих пор хранятся письма Шарлотты Бронте, в которых можно прочесть о её чувствах. «Как страшна, как ужасна моя жизнь! Где мне взять силы, чтоб спасти их всех, и себя тоже, от безнадежности, от медленного гниения заживо? Мне кажется, все они медленно сходят с ума!». А ведь это писала автор уже тогда знаменитой «Джен Эйр». Почему же в её жизни ничего не изменилось?
Неизвестно, что её побудило написать свой первый роман – то ли тоска по Эгеру, то ли дело в том, что все три сестры всю жизнь сочиняли: сначала домашний журнал, потом стихи. Однажды Шарлотта обнаружила стихи Эмили, которые произвели на неё колоссальное впечатление. Чтобы как-то развлечь и подбодрить сестричек, она уговорила их выпустить общий стихотворный сборник. Когда стало ясно, что никто никогда его не напечатает, Шарлотта предложила каждой написать по роману: лондонские издатели якобы заверили её, что проза продается лучше. Романы Эмили «Грозовой перевал» и Энн «Агнес Грей» были приняты, а роман Шарлотты «Учитель» отвергнут издательствами. В то же время издатели Смит и Элдер дали серьезную оценку рукописи «Учителя» и признали за автором литературный дар. Тогда Шарлотта начала работать над новым романом «Джейн Эйр».
Сестры пытались также открыть пансион для девочек. У них были педагогический опыт, хорошее образование, прекрасное знание французского и большое помещение в пасторском доме. Но не хватало денег и связей — никто не ехал учиться в бедно обставленный сельский дом около кладбища.
24 августа 1847 Шарлотта Бронте выслала издателям Смиту и Элдеру рукопись «Джейн Эйр», и 16 октября ее роман увидел свет. Сочинение, написанное с искренностью и страстью, покорило читателей и принесло автору шумный успех. Слух о том, что братьев не существует и что роман «Джейн Эйр» написан учительницей Шарлоттой Бронте, распространился быстро. Успех «Джейн Эйр» подвиг издателей к публикации романов сестер Бронте «Грозовой перевал» и «Агнес Грей». «Грозовой перевал» Эмили Бронте также ожидал успех, впрочем, не такой шумный, роман же Энн раскупался плохо, его достоинства были оценены позже.
Итак, роман «Джен Эйр» имел сумасшедший успех и сделал Шарлотту знаменитой! Вот тут бы ей и распрощаться навсегда с ненавистным Хоуортовским домом. Наверное, у неё бы нашлись деньги на недурную квартирку в Сити; известно ведь, что в то время Шарлотта Бронте была в Лондоне нарасхват: её всюду приглашали, с ней все искали знакомства, она накоротке пила чай с такими знаменитостями, как Льюис и Теккерей.
Но она не уехала – у неё в Хоуорте оставалась семья, которой она была нужна. В том 1847 году семейство Бронте вновь в полном составе собралось под крышей старого хоуортовского дома. Энн, натерпевшись несколько лет в гувернантках, подорвала здоровье и в свои 27 лет напоминала сухонькую, то и дело покашливавшую старушку, пугливую, набожную и очень слабенькую. Все ещё красивый и крепкий Бренуэлл, который был на три года её старше, к тому времени потерпел поражение на всех фронтах: художник из него не вышел, относительно сносное место репетитора он потерял, повздорив с оклеветавшим его хозяином, и с местом на железной дороге пришлось расстаться из-за стремительно ухудшающегося зрения. Теперь он проводил все вечера в местном трактире, и дом частенько оглашался его зычными пьяными воплями, заслышав которые, даже собаки испуганно прижимали уши.
Интересно, что после того, как Эмили написала свой роман «Грозовой перевал», она полностью лишилась доверия Шарлотты. Было странно, что невинная девушка, почти всю жизнь проведшая за вышиванием и выпечкой хлеба, ни разу не пережившая ни одного романа, могла с таким знанием дела описывать столь пламенные страсти! Шарлотта и в самом деле пришла в ужас от романа сестры. Это позднее, когда «Грозовой перевал» признали, она сделала вид, что тоже считает его гениальным, но поначалу он показался ей немыслимым и аморальным. А самое жуткое заключалось в том, что Шарлотта стала чувствовать, как чем дальше, тем больше обстановка в их доме становилась столь же сгущенной, мистической и порочной, как в романе сестры. Больше всего её беспокоили Брэнуэлл и Эмили… Что-то между ними явно происходило, что-то странное и неуловимое, чего никак не могла взять в толк простодушная Шарлотта. Брат вел себя грубо, мог в любой момент накричать или выкинуть какой-нибудь фортель. Однажды, вернувшись поздно ночью из трактира пьяным, он вдруг всех перебудил и объявил, что сейчас запрет их снаружи и уедет. Что и сделал. Тогда засовы были железные, и пленники действительно не могли выбраться из дома. Трудно вообразить, какой поднялся крик, плач, переполох. Анна лежала без чувств, отцу стало плохо. А Бренуэлл стоял за дверью и хохотал жутким, нечеловеческим смехом. Вопил, что ненавидит это жилище и что сейчас спалит его вместе с ними… Только Эмили сохраняла хладнокровие. Подойдя к двери она заговорила с братом – её голос звучал так, будто она заклинала его, как заклинают стихийное бедствие. И он послушался – отпер дверь, и на лице его читалось спокойствие и ласковость зверя, покорившегося любимому хозяину. Эмили стала гладить его по голове, по плечам, называя ласковыми именами. С тех пор всякий раз, когда он впадал в неистовство, только одна Эмили могла с ним справиться. В конце — концов Шарлотту вдруг осенила догадка: Бренуэлл ведь очень напоминает Хитклифа из романа Эмили! Её Кэтрин вопреки всем правилам рассудка любит этого зверя, ведь и в романе он ей приходится пусть не кровным, но тем не менее названым братом: они вместе воспитывались.
Так может быть, Эмили любит Брэнуэлла? Такой любовью? Но разве это не позор, не страшнейший из всех грехов? Несколько дней спустя Шарлотта вышла за калитку прогуляться в вересковые пустоши. Стоял август. Её тогда поразило то, что, пожалуй, никогда раньше она не видела в их сумрачных окрестностях такого обилия солнца. Свежий запах вереска, жужжание пчел, пение птиц – это напоминало райский сад. И вдруг чуть поодаль, на спуске холма она заметила две фигуры: они сжимали друг друга в объятиях – Эмили и Брэнуэлл… Наверное, Шарлотта до последнего дня задавала себе вопрос – были ли они любовниками? Возможно, Эмили обрушила на Брэнуэлла всю могучую силу своей нерастраченной любви, просто притянула его в свою орбиту, а он был человек абсолютно безвольный.
А в сентябре 1848 года Брэнуэлл внезапно заболел и вскоре умер. Эмили с каменным лицом стояла у его гроба, и, несмотря на пронизывающий ветер, всё не хотела возвращаться домой, а после похорон одна отправилась гулять в вересковую пустошь. Вскоре сестры заметили, что она кашляет, тяжело дышит и ей трудно подниматься по лестнице и выполнять обычную домашнюю работу. Приписали это обычной простуде, но Эмили с каждым днем явно становилось хуже: она ужасно исхудала, и только огромные зеленые глаза горели непобедимым вызывающим блеском. Больная наотрез отказалась принимать какие бы то ни было лекарства. Шарлотта пригласила доктора, но Эмили зло выкрикнула из своей комнаты, что не желает его видеть. Совершенно ясно, что она призывала смерть и не могла её дождаться! Скорее всего, как и её героиня Кэтрин, она верила, что «там» снова встретит Брэнуэлла. В конце декабря Эмили собрала сестер в гостиной. Она полулежала на диване с серьезным и торжественным лицом посвященной. «Вы должны кое-что узнать…», — начала Эмили… Но после этого был лишь затяжной, страшный приступ кашля, короткая агония – и все кончилось.
Пять месяцев спустя, испробовав все методы лечения, от туберкулеза скончалась и Энн. У неё появилось жгучее желание увидеть море в Скарборо, съездить туда, где она уже когда-то бывала, но это поездка смогла осуществиться лишь в мае. В компании с Шарлоттой и другом семьи, Эллен, Энн приехала в Скарборо 25 мая 1849 года и скончалась там через три дня. Ее тело похоронили на местном кладбище Святой Марии — она стала единственным членом семьи Бронте, чье тело не осталось в фамильном склепе в Хауорте.
Так Шарлотта осталась вдвоем с больным, требующим постоянного ухода отцом – какие бы то ни было надежды на будущее покинули её: никогда больше не вырваться ей из этого дома-тюрьмы. Она тенью бродила по пустым комнатам, плакала, пыталась продолжать писать. Но ни один из её последующих романов – ни «Ширли», ни «Городок» уже не имел особого успеха.
Но все — таки она однажды вышла замуж. Преподобный Артур Николс сначала был помощником мистера Бронте, а после его смерти стал пастором этого прихода. Кажется, он был единственным мужчиной, в котором подурневшая, с вечно заплаканными глазами 38-летняя Шарлотта сумела вызвать нечто похожее на любовь. В декабре 1852 года Шарлотта получает предложение руки и сердца. Отец Шарлотты был против этого союза, отчасти потому, что считал дочь слишком болезненной, чтобы выносить ребенка и родить его без ужасных последствий, и, чтобы не огорчать отца, Шарлотта отказала Артуру. Не смотря на это, Белл Николлс не сдавался, и продолжал ухаживания, и, в конце концов, пара поженилась 29 июня 1854 года. Брак был счастливым, но очень коротким. 31 марта 1855 года Шарлотта умерла на последнем сроке беременности. Это случилось после того как она с супругом попала под сильный дождь во время прогулок по любимым вересковым полям. Сильная простуда спровоцировали обострение туберкулёза — семейной болезни Бронте.
После её смерти был издан её первый литературный опыт, повесть «Учитель». В том же 1854 году Шарлотта начала роман «Эмма», который, по оценкам критиков, должен был стать такой же сенсацией, как и «Джен Эйр». Женщина написала всего лишь две главы этой книги, но из-за ухудшения здоровья так и не успела ее закончить. Спустя полтора века Клер Бойлен доделала работу Бронте, и книга недавно вышла в свет.
В 1857 году, по просьбе отца Шарлотты, её подруга Элизабет Гаскелл собрала все письма, которые были адресованы подруге Бронте — Эллен Насси. По этим письмам Элизабет написала биографию — «Жизнь Шарлотты Бронте», которая до сих пор считается одной из великих биографий в мире.
